«Я не узнал своего отца — так он изменился…»: известный карельский врач пронзительно искренне вспоминает военное детство

Сергей Александрович Давыдов — известный в Карелии врач-терапевт, доцент ПетрГУ, чья шестидесятилетняя трудовая деятельность связана с нашей республикой и ее столицей. Заслуженный врач РК, кандидат медицинских наук. В 70-е годы был главным терапевтом Минздрава Карелии, потом снова вернулся в ПетрГУ.

Несмотря на возраст, Давыдов продолжает преподавать студентам в медицинском институте. Автор нескольких книжек на медицинские темы: «Коварные болезни» (о болезнях лёгких, включая простудные), «Азбука питания для похудания» и других. Однако сегодня, в преддверии 9 Мая, мы публикуем его воспоминания, посвященные военному и послевоенному детству.

Это был конец августа 1941 года. Полной блокады ещё не было, но железнодорожные составы уже подвергались обстрелам и бомбёжкам. Вот с этого момента я и начал помнить то, что происходило с нами. Нас тоже бомбил немецкий самолёт, но, к счастью, не попал. Взрослые были в панике, а мы, дети, не очень ощущали опасность.

Сразу же вернулись в Ленинград. По-видимому, я как-то отреагировал на те события, потому что, со слов мамы, нашёл в двери замочную скважину, засунул туда палец, покрутил им и изрёк: «Эту дырку пробила немецкая пуля!»

Когда начали формировать детский интернат для эвакуации, он предложил мамину кандидатуру в качестве врача, тем более что она была педиатром. Помимо меня мама взяла с собой и моего двоюродного брата, Шурика Горелова, которому было 10 лет. Собиралась взять ещё и племянницу, Наташу Сазыкину, но её мама не захотела с ней расставаться. Ната всю блокаду провела в Ленинграде и сейчас, в свои 85 живёт в Питере. А вот бабушка Таня, тоже оставшаяся в блокадном городе, умерла от голода и лишений в конце 41-го года. Другой бабушки у меня не было.

и малой скоростью направился в Ярославскую область. Отец остался в Ленинграде, не был призван в армию из-за плохого зрения, но активно участвовал в оборонительных работах в качестве старшего одной из сформированных бригад. Позднее он рассказывал, что иногда прям над их головами пролетали снаряды, которыми немцы обстреливали город.

, где мы находились до декабря. Из ярких воспоминаний осталось моё «купание» в русской печи, в которой после протопки меня мыла мама. Если память не изменяет, туалетов у домов там не было, а были изгороди, отгораживающие загоны для скота от приусадебных участков. Они-то и служили посадочным местом вместо стульчаков.

Ехали долго, в теплушках, размещались на нарах. Об этих нарах я вспомнил позднее, летом 57-го года, когда нас, студентов-медиков из Ленинграда, почти тем же маршрутом и в таких же теплушках отправили на уборку урожая на целину.

Туда мы прибыли в конце декабря. Помню, что снегу было очень много, сугробы у крестьянского домика, где маме выделили комнату, достигали окон и были выше моей головы. Утверждаю это со всей ответственностью, поскольку мы с Шуриком вечером первого же дня вышли гулять, и он прокладывал тропинки через сугробы, а я шёл за ним, и снег сверху сыпался мне на голову. Я был безумно рад этому приключению, запомнил его на всю жизнь, хотя мама не оценила нашего геройства, когда мы, вывалянные в снегу с ног до головы, вернулись домой. Больше, конечно, досталось от неё моему старшему брату.

В группе у меня была своя койка, но изредка мама брала меня домой, и там я спал на хозяйском сундуке. Иногда разрешалось забираться на печь или полати, что мне очень нравилось. Одна из хозяйских дочерей, Галя, выполняла роль моей няни, когда я болел и оставался дома один. Мама подолгу находилась в интернате, а Шурик учился в школе в соседней деревне Шмаково, за 7 км и появлялся только в выходные. Летом его часто привлекали к колхозным работам. Нам, малышам, особенно нравилось, когда старшие ребята, и он в том числе, проносились мимо нас верхом на лошадях, гоняя коней на водопой. Однажды Шурик посадил меня на лошадь, велел крепко держаться за гриву, а сам вёл её шагом, держа под уздцы. Я был страшно горд тем, что в столь малом возрасте уже ездил верхом на лошади.

Они крепко врезались в память. К сожалению, их было немного: летние купания в реке Юргамыш, походы за 2-3 км к Солёному озеру, очень мелкому, но младшей группе там разрешалось купаться. Запомнился сбор удивительной ягоды – лесной клубники, вкус и аромат которой сильно отличается от садовой. Никогда больше мне не доводилось её собирать, поскольку ни в Карелии, ни в других северных областях она не встречается.

К ним обычно долго готовились. Ни украшений, ни маскарадных костюмов, конечно, не было. Но была ёлка, которую нужно было чем-то украсить. Мы сами раскрашивали в разные цвета бумагу, нарезали её полосками и клеили из них цепи. Ими, как и маленькими флажками, нанизанными на нитки, оборачивали ёлку. Никаких новогодних шаров и разноцветных лампочек не было и в помине, да и электричества тоже не было. Позднее появились серебристые плоские фигурки зверей и птиц, которые можно было вешать на ёлку. Какие-то игрушки мы сами пытались делать из ваты. Обязательно устраивались новогодние концерты. Помню, что лет в 5 я декламировал стихотворение «Мужичок с ноготок» Некрасова, а через год – «Мороз-воевода».

Мы, как и взрослые, следили за военными сводками: что сдали? что взяли? К нам изредка наведывались военные родственники: дядя Андрей, Натин отец, после ранения и Шурикова мать тетя Тоня, военврач госпиталя. От них мы тоже узнавали о положении на фронте. Однажды, кто-то из воспитателей крикнул мне: «Серёжа, беги скорей домой! Твой папа приехал!»

и отступил назад. Я не узнал в нём своего отца – так он изменился. В блокадном Ленинграде у него развилась тяжелейшая алиментарная дистрофия, и он наверняка погиб бы, если бы его не успели вывезти по налаженной уже Дороге Жизни через Ладожское озеро. Мама отмыла его в бане, которая топилась по-чёрному, переодела в чистое. Всю его дорожную одежду она сожгла из-за боязни инфекций. Папа побрился, и вечером я рискнул забраться к нему на колени.

Болезнь отступила, отец поправился и начал работать в Курганской областной коллегии адвокатов. Он много ездил по районам, иногда выбирался к нам. Как мне стало понятно позднее, моя мать была очень хорошим врачом: достаточно сказать, что за все 4 военные года, несмотря на все трудности, в интернате не погиб ни один ребёнок. Ни от болезней, ни от несчастных случаев. Сама она была слабого здоровья, страдала ревматическим пороком сердца, раньше времени ушла из жизни, когда я был ещё студентом. Но она была на редкость ответственным и мужественным человеком.

Я перенёс за время войны почти все детские, да и недетские, инфекции, включая «желтуху» (гепатит А) и даже малярию. Мама лечила меня дома и при лихорадке поила акрихином (очень горькое лекарство!), а «желтухой» и ветрянкой мы с Шуриком болели одновременно. И это мне даже нравилось: он читал вслух свои книжки (Жюля Верна, Уэллса и др.), мы с ним разговаривали о войне и пели все известные тогда военные песни. До конца войны мы и жили: от одного известия до другого, от одного письма до следующего. Но помимо психологических проблем, всё время возникали проблемы материального порядка. Их было огромное количество. Это касалось одежды, питания, развлечений…

и лишениям, вырабатывая своеобразный «защитный иммунитет». Но кто же из нас, взрослых, в здравом рассудке рискнёт пожелать своим детям и внукам столь тяжёлое детство. Наши растущие организмы постоянно испытывали на себе как количественные, так и качественные недостатки питания. Не хватало ни белков, ни жиров, ни витаминов, ни углеводов. Не случайно у многих из моих сверстников в последующем возникали такие проблемы со здоровьем, как хронический тонзиллит, кариес зубов, пародонтоз.

Кстати, не только у нас, но и у местных жителей. Периодически возникали перебои с хлебом, овощами, крупами. Даже с солью. Не говоря уже о мясе, рыбе, муке, сахаре. Сладостей (опять же, может, и не без пользы) практически не было. Из конфет за четыре года я попробовал лишь «подушечки». И 1-2 раза пил «суфле» — молочный продукт с искусственным подсластителем сахарином, сладкий до приторности.

– твёрдый концентрат давленных подсолнечных семян с шелухой, предназначенный для скота. Иногда удавалось им разжиться от колхозных ребят. Чтобы его разжевать, нужно было долго держать во рту и грызть, пока не размякнет. Жмых заменял нам халву, козинак и все другие восточные сладости.

: разрешил прокатиться на телеге старик -колхозник, который вёз на поле фасоль для посадки. Перед нами оказались развязанные мешки, мы не удержались и съели по нескольку бобов. Ночью у меня возникла страшная рвота. Мать делала промывание желудка, определив острое отравление. Оказалось, что фасоль перед посевом подвергалась протравливанию ядохимикатами.

Хорошо запомнил день 9 мая 1945 года. Нас построили на площадке между клубом и заколоченной церковью. Был солнечный день, но свежий ветер трепал красный стяг на длинном флагштоке. Нам торжественно объявили о победе над фашистами. Радости нашей не было предела.

Сергей Александрович Давыдов

Но вернуться в Ленинград удалось только в начале сентября. Помню, что на вокзале нас встречал дед, отец матери, переживший всю блокаду: от и до. Он был с бородой, в длинном тёмном пальто и кирзовых сапогах. Позже я узнал, что выжить ему помогла его профессия: столяр и плотник, к тому же неплохой стекольщик. Когда немцы разбомбили соседнюю с нашим домом фабрику, во многих окнах по округе повылетали стёкла, и дедово умение пригодилось. Кому-то он стеклил, кому-то помогал забивать окна фанерой или чем придётся.

Часть домов устояла, а часть была превращена в груду развалин. Потом туда стали пригонять пленных немцев, которые занимались их разборкой. На этих местах возникали пустыри, на которых мы играли в войну и в футбол. А в начале пятидесятых их застроили новыми домами. Когда подрос мой младший брат Юра, тоже дитя войны, ему и его сверстникам такого простора уже не было.

Приходилось стоять в длинных очередях, чтобы отоварить хлебные карточки. Пищу готовили на керогазах и керосинках, для которых требовалось горючее. Его, тоже по талонам, разливали в керосиновых лавках. Очереди за ним были не меньше, чем за хлебом, и двигались они крайне медленно. Терпкий запах керосина с тех пор так и остался где-то в глубине моих лёгких. По ордерам мы получали кое-какую одежду и даже галоши, о значении которых нынешняя детвора, наверное, и не догадается.

с правом выхода на улицу. С улицы я почти не уходил и за эти дни во многом преуспел. Во дворе ребята, чуть постарше меня, приняли в свою компанию. Они научили меня курить поднятые с земли окурки – хабарики или чинарики, как они их называли. Научили кататься на подножках или «колбасе» трамвая и спрыгивать на ходу. Эти маленькие шпанята брали пример со старших, которые не выпускали сигарету изо рта, мели тротуары клёшами и носили широкие ремни с бляхами. Наматывая ремни на руку, этими бляхами они периодически дрались со своими оппонентами, включая солдат, моряков или милицию. Нередко это происходило по окончании футбольных матчей на стадионах.

Берусь утверждать, что у нас на Петроградской стороне шпаны в те годы было не меньше. По вечерам почти в каждой подворотне тусовались группы весьма подозрительных ребят. Многие из них плохо закончили, кто-то попал за решётку. А те, кому было от семи до десяти, готовы были идти по их стопам.

была следствием большого отрицательного потенциала, который накопился в обществе за долгое военное время. Он оставлял рубцы и незажившие раны в душах людей и требовал периодически какой-то разрядки. Драки до крови – даже у младших ребят практиковались «стычки до первой кровянки» – были, вероятно, одним из вариантов такой разрядки. К этому присоединялось и смещение понятий, поскольку в те годы высоко котировались такие качества, как удаль и смелость. А ухарство, отчаянность и бравада нередко заменяли ребятам представления об отваге и геройстве.

Не знаю, как сложилась бы моя судьба, если бы не закончился злополучный карантин. Тогда началась нормальная школьная жизнь, появились новые друзья и новые интересы: чтение книг, театральные постановки, экскурсии и туристские походы. Сейчас мы находимся совсем в другой эпохе и практически в другой стране. Нынешнее время, сложное и тревожное, постоянно ставит перед нами всё новые и новые препятствия и проблемы. Однако на долю тех, кому «посчастливилось» родиться перед войной или во время неё и дожить до наших дней, испытаний довелось пережить не в пример больше. И забывать об этом не стоит. Что было, то было.

Источник: gubdaily.ru

Добавить комментарий